Зауральский исторический портал
Прогоны сайтов по профилям
Меню сайта
Категории раздела
Природные ресурсы [3]
Рефераты [12]
Контрольные работы, рефераты, сочинения.
Статьи из газет [15]
статья из газеты и журналов про военные годы [4]
статья +из газеты +и журналов [16]
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Главная » Статьи » статья +из газеты +и журналов

В МОРЕВСКОЙ рассказ Степана Сухочевского из книги "У белого яру"
В МОРЕВСКОЙ рассказ Степана Сухочевского из книги "У белого яру"
С отрядом менщиковских партизан Пичугин расстался на повороте к лесной деревне Белый Яр. Дмитрий условился с Ильей Корюкиным: до тех пор, пока не удастся выяснить обстановку в Кургане и наладить связь с партийным подпольем города, партизанам лучше разъехаться по домам, спрятать оружие и заняться, как и остальным крестьянам, работой в поле, благо подоспела пора сенокоса.
Главное сейчас — собрать силы, обезопасить преданных людей на тот случай, если в Менщиково нагрянет карательный отряд. Спасти партизан может только строжайшая конспирация. У всех в деревне, кто не связан с отрядом, надо создать впечатление, что его больше не существует.
Свернув с Белозерского тракта, Пичугин, чтобы не встретить людей, которые могли бы его узнать, поехал старыми проселочными дорогами. Ему хотелось еще до захода солнца попасть в Моревское, он то и дело пришпоривал коня. Это был обыкновенный крестьянский меринок, добрый на работе, но совсем не приученный ходить под седлом. Пичугину с трудом удалось заставить его идти рысью.Дмитрий ехал глухой лесной стороной.Белый Яр... Когда-то дед Пичугина, штабс-капитан, за публичное оскорбление полковника, любившего рукоприкладство, был разжалован в солдаты и сослан в далекий северный городок Туринск. После отбытия ссылки он прибыл на вольное поселение в деревню Белый Яр, что под Курганом. Тут жили выходцы из центральной России, бежавшие от произвола и лихоимства царских чиновников; земледельцы, пришедшие сюда три столетия назад из-за гор Уральских. Сюда шли люди вольные, смелые. Надрывая силы, пришельцы корявыми сохами поднимали матушку-степь, обживали лесную глухомань, растили тучную пшеницу, разводили скот. Богатеи гоняли из Казахстана табуны лошадей и стада коров, строили салотопенные заводы и мельницы, открывали кабаки. А беднота разорялась. Горек был подневольный труд, соленый пот разъедал домотканные рубахи, с рук не сходили кровавые мозоли.
Такой участи не избежал и дед Пичугина. А тут нежданно-негаданно подоспела еще новая беда: подросли четыре сына, их надо было отдавать в солдаты. Кто-кто, а Пичугин знал, что такое царская солдатчина. Так и этак пораскинул умом старик и решил: надо уезжать подальше от большого торгового тракта.
Он облюбовал маленький выселок Моревское, население которого в то время ни в каких списках земства еще не числилось. Мало находилось охотников селиться в этом «гнилом месте»: болото, солонцы да два озера, одно из которых было соленое, окружали деревеньку. Но у Пичугина выбора не было: спасая сыновей от рекрутчины, он перевез в Моревское свой скудный домашний скарб.
С помощью сыновей, рослых и сильных, Пичугин вскоре поставил на краю деревни бревенчатый пятистенник. Через год по соседству с ним выросла такая же изба, а спустя два года в ряд с ней встали еще три: сыновья обзавелись семьями, своим хозяйством, но хоть жили отдельно, а строго соблюдали порядки, заведенные отцом — на чужое не зариться, наживать добро собственным горбом.
До самой смерти Пичугин держал «кормовую»: в его избе получали ночлег и пищу политические ссыльные, которых гнали на сибирскую каторгу. Они были одеты в суконные халаты с позорным знаком — бубновым тузом из красной материи на спине. На ногах, закованных в кандалы, были грубые коты.
Пичугины в Моревском считались переселенцами. Сельская община, где верховодили кулаки, всячески притесняла иногородцев. Им отводились самые худшие пашни, бросовые и отдаленные сенокосы; их селили на околице, где начинались выгоны; с них дороже, чем с других, брали за помол, за пастьбу скота, а волостное начальство, вымогая взятки, задерживало отпуск леса на постройку избы и мало-мальского двора, где бы можно уберечь от непогоды корову да лошаденку...Глубокая ненависть «крамольного» Пичугина к самодержавию передалась и его потомкам. Каждому из Пичугиных, и Дмитрию в их числе, пришлось на себе испытать царский произвол....Пичугин в раздумье незаметно скоротал долгий лесной путь. Лошадь, предоставленная самой себе, лениво вытрусила на опушку леса и, почувствовав степной простор, заржала. Пичугин очнулся от размышлений. Перед ним, насколько охватывал глаз, лежала широкая степь, и на ее зеленом приволье Моревское выглядело небольшим островком. Близился вечер; в неярких лучах заходящего солнца тускло поблескивала колокольня церквушки, стоявшей на отшибе, и напротив нее — островерхая башенка пожарной вышки.Увидев родное село, Пичугин пришпорил коня. Вскоре он подъехал к сторожке, в которой жил старый бобыль-солдат Никандр, охранявший ворота поскотины . Никто на селе не мог сказать, сколько ему лет: уже несколько поколений деревенских парней успело отслужить в армии, а полуглухой солдат по-прежнему каждую весну, едва начинал стаивать снег, переселялся в сторожку и жил в ней до глубокой осени, пока не прекращалась пастьба скота. В долгие зимние ночи он ходил по селу, постукивая деревянной колотушкой. На селе к Никандру привыкли; кажется, если б хоть раз у ворот поскотины не показалась сухонькая старческая фигура с неизменной, словно навечно приросшей к уголку рта трубкой, каждый, наверное, подумал бы: «А не сбился ли я с дороги?..».
Тяжело припадая на скрипучий протез, сторож не спеша отодвинул покосившиеся ворота. Пичугин придержал коня.
— Здравствуй, дедушка! Не узнаете?
Сторож подслеповато прищурил глаза, всматриваясь во всадника.
— Никак, Митрий Егорович?
— Он самый.
— Доброе дело, сынок. Дом забывать негоже, хоть ты теперь на весь уезд начальник...
— Да полно, дедушка! — рассмеялся Пичугин. — Начальник я не ахти какой...
— Не криви душой, Митрий! — прервал Никандр. — Мы хоть народ темный, а все же уразуметь можем, что есть комиссар!
— Да ведь комиссар-то я ваш, крестьянский!
— Наш-то наш, да только...
Старик отвел глаза в сторону и, кряхтя, заковылял к сторожке, всем своим видом давая понять, что больше ничего не скажет.
— Постой, дедушка! Нельзя на сердце обиду таить. Скажи, что думаешь.
Пичугин спрыгнул с седла, не выпуская из рук поводьев, подошел к Никандру и уселся с ним на толстое бревно. Лошадь начала лениво пощипывать худосочную придорожную траву.
— Сказать, говоришь? Что ж, послухай... Солдатскую службу отбывал я в Маньчжурии. В роте у нас был мужичок вроде тебя, грамотей... Михаилом звали. Хороший хлопец, вся рота его любила. Да и было за что: не было солдата, которому Михаила не сделал бы добра — письмо домой напишет или в другой какой нуждишке пособит. Одно слово: молодец! Уж не припомню, за какой такой подвиг, но только нашему,Михаиле дали ефрейтора. Кажись, небольшое повышение — пятак прибавки в жалованье да правофланговым поставили, а все ж на плечах стали не гладкие погоны, а с одной лычкой. Махонькие, а заметные!.. Так вот эта самая лычка погубила человека. Ну до чего ж паршивцем стал. Словно подменили! Солдат начал сторониться, все ближе к фельдфебелю держится, не говорит, а лает... Никому в роте не стало от Михаила жизни: чуть провинится солдат — наряд аль губвахту враз схлопочет. Солдаты, терпели-терпели, да и устроили Михаиле «темную». Решили проучить, значит... Били его всей ротой, уж на что писарь трусоват был, а и тот не пожелал отстать. Лупим, значит, Михаилу, да хором, чтоб по голосу не узнал, приговариваем: «Не чурайся, мужик, солдат! Не задирай нос перед однокашниками!..». После этого Михаила никак с месяц провалялся в лазарете, кое-как очухался... И что ж ты думаешь? На пользу пошла солдатская наука: стал наш ефрейтор опять хорошим человеком!
Никандр замолк, с хитрецой взглянув на Пичугина.
— Славная притча, да только в толк не возьму, к чему она.
Старик ответил не сразу. Отвернувшись, сердито посапывал трубкой и, казалось, совсем забыл о собеседнике.Фото памятнику Пичугину
— Рос ты, Митя, хорошим парнем, среди мальчишек был вожаком, напрасно никого не забижал. Не давал спуску только кулацким сынкам да не любил волостного урядника. Помнишь, как сшиб его с седла? Сутки держали тебя за это в кутузке... Бог не обидел тебя и силой, и ростом, взяли тебя поэтому в гвардию, получил ты солдатского Георгия... С фронта вернулся человеком партийным, и наши деревенские избрали тебя своим делегатом на крестьянский съезд в Курган. Стал ты в уезде самым большим начальником по крестьянским делам... Вот и выходит, получил ты вроде ефрейторскую лычку, чуток даже повыше... И случилось с тобой, как с нашим Михаилом: не по той дорожке пошел...
Пичугин, слушавший до этого с рассеянным видом, вскочил, побагровев от волнения.
— Ну, знаешь, дедушка!
— А ты не кипятись, комиссар! Садись да слушай, что о тебе говорят...
Пичугин, овладев собой, покорно сел.
Никандр рассказал... В Моревском прошел слух, будто комиссары в Кургане живут, как прежде жили господа: отобрали у купцов дома и переехали в них. Хоромы у них полны прислуги. Буржуев обложили большой контрибуцией, деньги в банк не сдают, а тратят в свое удовольствие: каждую ночь устраивают балы да маскарады с музыкой, дорогими винами и закусками. Жены комиссаров вырядились, как барыни, целый день только и делают, что разъезжают по магазинам да по гостям.
— Какая чертовщина! — Дмитрий порывисто повернулся к Никандру. — Неужели, дедушка, ты поверил подлой кулацкой агитации?
Старик открыто посмотрел в глаза Пичугину, его сморщенное лицо засветилось многочисленными морщинками. Когда он заговорил, голос его звучал мягко:
— Что греха таить, было сумление...
— Спасибо за правду, дедушка!
— Батька твой давеча заходил, Рыжка в поскотине ловил, так сказывал, что ему от богатых мужиков житья не стало. Угрожать начали: «Скоро, мол, твой Митрий откомиссарит! За все, дескать, ответишь, безбожник!».
Пичугин молча вскочил на коня, пустил его вскачь. Никандр, проводив всадника любящим взглядом, заскреб в затылке: «Ладно ли сделал я? Как бы беды не случилось... Горяч больно!».
Бесхитростный рассказ сторожа разбередил в душе Дмитрия сомнения, неотступно преследовавшие его в последнее время: все ли сделано, чтобы обезвредить врага? В самом Кургане и по всему уезду остались еще буржуи — владельцы сельскохозяйственных заимок, торгаши, мельники, скотопромышленники. Они, лишенные былого могущества, затаили злобу на большевиков, на рабочих и деревенскую бедноту.
Старик не назвал тех, кто в Моревском клеветал на комиссаров, кто, оправившись от первого страха, начинал вновь запугивать крестьян. Дмитрий знал этих людей!..
У самой дороги, по которой ехал Дмитрий, виднелся старый заброшенный кирпичный сарай, когда-то принадлежавший Савве Попову. Здесь работала вся деревенская голытьба. Каждое лето, пока их не призвали в солдаты, на этом заводе работал и Дмитрий с братом Андреем. То был тяжелый, изнурительный труд: глину копали в карьере лопатами, таскали ее на ручных носилках, месили ногами. Воду брали из «мирского» колодца. Савва выстроил каменный магазин с двумя складами, поставил дом на каменном фундаменте, а потом стал выгодно сбывать кирпич курганским купцам, строившим в уезде хлебные амбары.
Савва часто разъезжал по торговым делам, в магазине хозяйничала его жена Варвара. Все знали скверную повадку этой сухопарой женщины: самую малость Варвара не отпустит без того, чтобы не оставить на весах один пряник или конфету; даже при продаже каленых семечек обязательно возьмет себе горстку.
Под стать Савве был в Моревском и другой мироед — Иван Марьянинов, державший волостную ямщину. Сытых и быстрых лошадей Марьянинова, с ременной сбруей, кожаными кистями и набором фигурных медных блях, с колокольчиками под расписными дугами, можно было видеть на любом тракте в Моревское — из Сычева и Марайской, Арлагуля и Лебяжья. В обычные поездки отправлялись ямщики, которых круглый год нанимал Марьянинов, но когда случалось отвезти какого-нибудь начальника из уезда, на козлы садился сам хозяин — грузный, с красным, словно обожженным, лицом, с крупным мясистым носом в сизоватых прожилках от беспробудного пьянства.
Вот об этих людях, еще недавно державших в цепких руках сельскую общину, с тревогой размышлял Пичугин, пока ехал поскотиной, растянувшейся на несколько верст. Сейчас, когда Курган пал и белогвардейский мятеж со дня на день мог распространиться в уезде, Марьянинова и Савву Попова опасно оставлять на свободе.
Дмитрий решил посоветоваться с председателем волисполкома Поповым (однофамилец Саввы; в Моревской, как, впрочем, и в любой сибирской деревне, проживало несколько семей, носивших одну фамилию, но не состоявших в родстве). Волисполком размещался в здании бывшего волостного правления, стоявшем при въезде в село, там, где зеленели тополя и клены. Оставив меринка у коновязи, Дмитрий пересек просторный двор, где под дощатым навесом стояли старая пожарная машина и рассохшаяся бочка, поднялся по крутым ступенькам крыльца в широкий коридор. В конце его находился кабинет Попова. Дверь оказалась закрытой, стук гулко отозвался в пустом коридоре.
Недоброе предчувствие росло, пока Дмитрий ехал к родительскому дому: он никого не встретил на улице. Была суббота; в такой день, как сегодня, даже в страдную пору село под вечер оживало: старики приезжали с поля попариться в жаркой бане, женщины выпекали хлеб на целую неделю, а парни и девчата были рады случаю скоротать ночь за околицей.
Выйдя на перекресток улиц, Дмитрий пристально посмотрел на Саввин дом, выделявшийся среди обычных крестьянских пятистенников. От высокой железной крыши, поставленной на два продольных ската, по углам стен спускались зеленые водосточные трубы; у самой земли они оканчивались фигурой, изображающей голову змеи с высунутым жалом; в зеленый цвет были окрашены и резные наличники на сдвоенных широких окнах.
Этот дом-громадина выглядел в деревне крепостью; рядом с ним возвышался большой кирпичный магазин с железными дверями и ставнями; к нему примыкали две кладовые, а свободные от строений промежутки двора были огорожены высоким забором. В ограду можно было попасть только через ворота, стоявшие на смоленых толстых столбах; они были закрыты не только ночью, но и днем, охраняемые одноглазым сторожем-татарином.
Дмитрию показалось, что из окон Саввиного дома, прячась за опущенные шторы, на него смотрели какие-то люди. Он стегнул меринка и через минуту спешился у знакомой с детства калитки. Привязав коня к палисаднику, вошел через открытую калитку во двор. У входа в плетеный пригончик полная немолодая женщина доила корову; под соломенным навесом худощавый старик смазывал передок телеги, приподнятый жердью. Повлажневшими глазами Дмитрий наблюдал за отцом и матерью, которые, занятые работой, его не сразу заметили.
— Ой, Митя приехал! — вскрикнула вдруг мать и, уронив подойник, кинулась к сыну.
Старик медленно обернулся, но ничем не выдал своего волнения. Деловито положив помазок в ржавое ведро, поднял подойник, из которого тонкой струйкой стекало молоко, вытер руки о голенища яловых сапог и только после этого сказал:
— Ну, здорово, комиссар! — и крепко обнял его, затем отстранил от себя, как бы желая получше разглядеть. Отец и сын стояли друг против друга, удивительно похожие: оба высокие, худощавые, с открытыми чистыми лицами, на которых лучились улыбчивые глаза; волосы у обоих были иссиня-черные, расчесанные на косой пробор. Кажется, сбрей старик свою окладистую бороду — трудно будет узнать, кто же из них отец, а кто сын.
Дмитрий пробыл дома недолго. Обрадованная Ульяна Ивановна без конца угощала его: стол в горнице уже не вмещал вкусной домашней снеди, а мать все подносила из кухни.
Дмитрий был рад, что мать часто отлучалась из горницы: он успел рассказать отцу о событиях в Кургане, о своем намерении проехать в Ялуторовск, чтобы закупить там оружие для партизанского отряда, который думает создать в Усть-Суерской волости. Егор Алексеевич сообщил, что в тот день, как Андрей с красногвардейским отрядом выступил на защиту Кургана, в Моревском стало твориться что-то неладное: Савва Попов и Марьянинов куда-то скрылись, в селе начали появляться нищенки, которые распускали всякие слухи; каждую ночь кто-то поджигает дальние леса, и волисполком наряжает мужчин тушить пожар. Вот и сегодня Попов уехал к урочищу «Свистуха».
Отец и сын решили, что Андрею пока лучше, уехать к Илье Корюкину в Менщиково, где его никто не знает; Попову, как только появятся Савва и Марьянинов, арестовать их и отправить в Усть-Суерскую.
Когда обо всем было переговорено, Дмитрий сказал дрогнувшим голосом:
— Отец, тебе нельзя оставаться дома!
Егор Алексеевич ответил с присущим ему спокойствием:
— Чему быть, того не миновать, сынок. А бросать хозяйство под старость не резон...
Старик ушел запрягать лошадь, на которой прибыл сын, мать суетилась на кухне. Дмитрий любовным взглядом окинул горницу. В левом углу по-прежнему стоит деревянная кровать с пухлой горкой пестрых подушек; на стене — прямоугольное зеркало с накинутым сверху холстяным, расшитым по краям полотенцем и фотографии в самодельных рамках; на подоконниках цветы: герань, алоэ; справа — широкая лавка, окрашенная в желтый цвет, а под ней, в углу, — сундук; ключ от него мать всегда носит привязанным к поясу.
Здесь, под родительским кровом, прошли его детские годы. В горенке они всей семьей коротали долгие зимние вечера. Отец, бывало, сядет у порожка и начнет чинить дратвой порванные уздечки; мать — на лавке за прялкой, в проворных руках ее мелькает, как игрушечный волчок, поющее веретено, и от пышной льняной кудели, чем-то похожей на всклокоченную отцову бороду, тянется бесконечная тонкая нить. За столом, около маленькой керосиновой лампы, — он и Андрей. Жарко потрескивают березовые дрова в «голанке», где-то в углу посвистывает сверчок, братьев тянет ко сну, но, зная суровый характер отца, они по очереди вслух читают букварь. «А кем же, сынки, будете вы, как пройдете все науки?» — спрашивает отец и переглядывается с матерью. Дмитрий, как старший, отвечает первым: «Доктором!.. Буду людей лечить от всяких болезней». — «Ну, а ты, Андрейка?». — «Я, тятенька, никуда из деревни не поеду. Землю пахать стану, тебе помогать». — «По крестьянству, значит, пойдешь! Что ж, дело доброе...». Весной, в дождь, они с Андреем выбегали на улицу и, запрокинув голову, подставляли лицо низвергающимся потокам воды. Промокнув до нитки, бегали по лужам, прыгали на одной ножке, самозабвенно крича:
Дождик, дождик, пуще!
Дам тебе гущи!..
Милые сердцу воспоминания!
— Ну, пора, сынок!.. Может, засветло доберешься до Марайки, дальше поедешь на ямщицкой подводе, а своего меринка отошлешь с попутчиками.
С тяжелым сердцем переступил Дмитрий порог горницы. Боясь встретиться глазами с матерью, быстро прошел кухню, сбежал со ступенек крыльца. Когда усаживался в покосившийся коробок ходка, теплые руки обвились вокруг шеи, и казалось, никакая сила не разведет эти ладони, вздрагивающие на его затылке.
— Мама, не надо!..
Отец распахнул ворота. Выезжая из ограды, Дмитрий не сдержался, оглянулся: мать, прижав левой рукой конец холщового передника к губам, правой судорожно крестила воздух, благословляя сына.
В центре города — тюрьма, крепкая, каменная. Она построена на сто человек, но арестантов в ней неизменно около трехсот.
Какие только узники не побывали в ней!
Еще Павел I ссылал в Курган ненавистных ему людей; сюда русское самодержавие высылало польских повстанцев, декабристов; по этапу была пригнана большая партия солдат — участников военных бунтов в Старой Руссе. А потом, сменяя друг друга, появились народники, организаторы первых революционных кружков в Петербурге и Москве, герои пятого года, мятежные солдаты империалистической войны...
Нет числа тем, кто, звеня кандалами, прошел через Курган на страшную сибирскую каторгу!
...Снова забиты камеры курганской тюрьмы, древние стены которой испещрены потускневшими от времени надписями чуть ли не на всех языках народностей царской России. В душные каменные мешки бросают все новые и новые жертвы.
Тюрьма спит чутким, тревожным сном. Но вот в разных концах коридора гулко задребезжали колокольчики: то подают сигнал утренней побудки. Во всех дверях вмиг открылись волчки, в их крохотные отверстия хрипло кричат часовые:
— Поднима-а-йсь!
По коридору с бранью бегают надзиратели, звеня связками ключей; гулко щелкают замки, скрипят дверные засовы. Арестанты, сгибаясь под тяжестью, выносят из камер зловонные параши.
На втором этаже, в самом конце коридора, находится семнадцатая камера. В ней как всегда раньше, чем в других, произведена уборка. В ожидании завтрака заключенные курят, лениво переговариваются. И удивительно, как эти люди, пережившие ночные кошмары, способны еще двигаться, разговаривать, шутить.
Лица их вытянулись, осунулись, побледнели. Заметнее других изменился Лавр Аргентовский, страдавший бессонницей. Глаза его глубоко запали и лихорадочно блестят, резко обострившиеся скулы отливают болезненной желтизной. Он стал покашливать.
— Да перестань же дымить, Лавр! — с упреком говорит Евгений Зайцев, пытаясь отнять у Аргентовского козью ножку. — У тебя же с легкими неблагополучно.
— Курение, говорят, освежает голову, — шутливо звучит глуховатый простуженный голос Аргентовского. — А в нашем положении ясная голова важнее всего. Ну, а что касается легких... это у нас наследственное.
— Зря распускаешь себя, Лавр!
— Ну, хорошо, бросаю курить! — миролюбиво соглашается тот, сделав глубокую затяжку, гасит окурок и бережно кладет его в нагрудный кармашек гимнастерки.
Александр Климов и Владимир Губанов, наблюдающие за перебранкой друзей, которая повторяется каждое утро, смеются. Зайцев не на шутку сердится. Тогда Аргентовский переходит в наступление:
— Признаюсь, я виноват, беречь здоровье надо... даже в тюрьме. Ну, а ты сам-то что делаешь?
— Я? Не понимаю...
— Ага!.. А кто по ночам не спит? Думаешь, не вижу. Вот и сегодня опять читал.
— Ну, читал...
— Знаете, что он читает? Библию!
— Библию?! — в один голос восклицают удивленные Климов и Губанов.
Их недоуменные взгляды Зайцев встречает улыбкой, подмигивает, приглашая подвинуться поближе. Все четверо усаживаются в углу камеры, и Зайцев взволнованно шепчет:
— Мне кажется, смотритель... может нам пригодиться для связи с городом. Человек он старый, верующий... Вот и надумал я поначалу брать у него библию. Это и у тюремной администрации не вызовет подозрений — религиозные книги разрешено давать заключенным. Ну, а дальше, когда завоюю расположение надзирателя, сами понимаете... можно начать действовать...
Это было так неожиданно, что никто не нашелся, что ответить. А Зайцев с хитринкой посматривает то на одного, то на другого.
В коридоре слышится отдаленный шум, он быстро нарастает, приближается. Грохочет замок, дверь распахивается, молоденький надзиратель, сменивший после ночного дежурства старика, волоком втаскивает человека и бросает его у порога.
— Принимайте пополнение, — пьяно хихикает надзиратель и, не оглядываясь, выходит из камеры.
Заключенные вскакивают с нар и молча толпятся около человека, распростертого на полу. Его лицо вспухло от кровоподтеков и глубоких ссадин. Аргентовский и Зайцев с трудом поднимают бесчувственное тело, осторожно переносят его на нары. Лавр внимательно всматривается в обезображенные черты.
— Да ведь это Андрей, брат Пичугина! — восклицает он. — С отрядом моревских дружинников он участвовал в обороне Кургана.
Лавр смачивает тряпку, опускается на колени около Андрея и, приподняв его голову, обмывает, забинтовывает и подкладывает под нее ватник.
Андрей застонал, открыл глаза.
— Очнулся! — радостно восклицает Аргентовский.
Со всех сторон сыплются вопросы: что с ним случилось? Где Дмитрий? Удалось ли ему спастись?
Андрей видит над собой добрые лица, ласковые глаза, и на сердце у него становится так хорошо, как бывало в детстве, когда к нему прикасались нежные руки матери.
— Дмитрий выбрался из Кургана... в Моревской власть захватили кулаки...
Андрей силится сказать еще что-то, делает попытку приподняться, но тут же беспомощно опускается, теряя сознание.
— Бедняга совсем обессилел от потери крови, — тихо говорит Лавр, поднимаясь с колен. — Нужна срочная помощь врача, иначе он погибнет.
— Его необходимо перевести в тюремный госпиталь, — живо отзывается Климов. — Но как это сделать?
— Известно как! — запальчиво крикнул Губанов. — Устроить такой тарарам, чтобы в камеру явился начальник тюрьмы!
— Это нам не к лицу, — решительно возражает Зайцев и с укором смотрит на Губанова. — Мы не уголовники...
— Надо же что-то предпринять! — не сдается тот.
Наступает тягостное молчание. Первым его прерывает Зайцев:
— Вот что я предлагаю: объявим голодовку! Так всегда поступали политические у нас в Петрограде.
— Правильно! — горячо одобряют товарищи.
В минуты возвращения сознания Андрей смутно припоминает все, что с ним произошло.
...Со стороны Кургана донеслись приглушенные расстоянием выстрелы. В городе начался бой. Дружина, которой командует Андрей, занимает рубеж у железнодорожного моста через Тобол. Врасплох из города напасть не могут: впереди, на расстоянии с полкилометра, разобран путь, выставлены дозорные. И вдруг случилось непредвиденное: с тыла, с разъезда Камчиха, откуда Андрей врага не ждал, застрочил пулемет. Отряд начал отступать к деревне Мало-Чаусово, навстречу двигались вражеские солдаты, наступавшие из города под прикрытием медленно двигавшегося паровоза. Попав под губительный кинжальный огонь, дружинники короткими перебежками стали отходить к лесу.
...В Моревскую возвратились в сумерках. Андрей остановился у околицы и долго всматривался в темнеющий силуэт здания волисполкома: во дворе его, над пожарной вышкой, Попов должен вывесить красный флаг — условный знак, что на селе спокойно.
Флаг смутно виднеется в вышине, и все же Андрей, распустив бойцов по домам, приказал в случае опасности, не дожидаясь сигнала, собраться у «Дикого болота».
Андрей пробрался домой огородами. Через узкую калитку проник во двор, в котором был необычный беспорядок: около амбара валялась упряжь; крышка с погреба, где хранился запасенный на лето лед, лежала на земле; у приземистого колодезного сруба сбились незагнанные куры...
Андрею это показалось подозрительным, он колебался: вернуться или повидаться с родителями? Нащупав в кармане маленький браунинг, перебежал двор и, неслышно ступая на носках, осторожно заглянул в сени. Из открытой двери кухни доносились всхлипывания. Мать!.. Он переступил порог. Обернувшись, Ульяна Ивановна увидела сына, испуганно попятилась, замахала руками, подавая Андрею какие-то знаки, и вдруг вскрикнула: на Андрея навалилось несколько человек. На голову ему накинули мешок, руки связали.
...От сильного толчка в спину Андрей больно ударился головой о притолоку низкой двери волостного правления, перелетел через порог, но на ногах удержался.
— Ха-ха! Еще одного кота в мешке приволокли, — раздался оглушительный взрыв смеха; среди голосов Андрей узнал бас Марьянинова. — А ну, показывайте, что там за зверь!
Когда с Андрея сдернули мешок, он увидел отца со связанными за спиной руками.
— Ого! Славная добыча! Сам комиссар удрал, так хоть братца подцепили, — торжествующе крикнул Савва, и его бородка, подстриженная клинышком, вскинулась кверху. — Ну, что, безбожник, не знаешь, где твои сынки? — подавшись вперед всем тучным телом, Савва с силой ткнул в бок Егора Алексеевича концом зонта, с которым не расставался при любой погоде.
Андрей шагнул к отцу. Споткнувшись обо что-то мягкое, взглянул и попятился: на полу лежал в бессознательном состоянии Попов. Изувеченное лицо председателя волисполкома трудно было узнать: безобразно вспухшая верхняя губа, над которой были выдерганы усы, представляла собой кровавую массу.
— И с тобой то же будет, б-большевик! — глаза Марьянинова злобно уставились на Андрея. — А пока твоим батькой займемся... Последний раз спрашиваю: где Митрий?
Егор Алексеевич презрительно посмотрел на Марьянинова.
— А ну, ребята, развяжите ему язык! — злобно прохрипел тот.
— Обожди, Иван Трофимович, — нараспев проговорил Савва, грузно поднимаясь из-за стола, — может, мы с Егором Алексеевичем по-хорошему договоримся... Как-никак односельчане, оба крест носим.
Только сейчас Андрей увидел на широкой Саввиной груди медную цепочку и на ней круглую блестящую бляху с надписью: «Волостной старшина». Остановившись у края стола, Савва громко хлопнул в ладоши. Неслышно раскрылась створчатая дверь соседней комнаты, и в канцелярию вошел писарь. В руках он держал темно-синий гвардейский мундир с красным нагрудником, по кромкам окантованным серебром.
— Узнаешь? — хихикнул Савва. — Сей мундир младшего унтер-офицера лейб-гвардии Измайловского полка. Твово Митрия мундир... Простой он мужик, наш, деревенский, а был удостоен служить в Санкт-Петербурге и допущен нести караул в царском дворце. Корону Российской империи был призван защищать. — Савва толстым коротким пальцем погладил металлическую пряжку ремня с потускневшим на ней изображением двуглавого орла. — Это понимать надо, Егор Алексеевич!.. А что с этим мундиром сделал твой Митрий?
Тяжелой походкой Савва подошел к Егору Алексеевичу, выжидательно остановился.
— Опоганил царский мундир!.. Красным комиссаром стал! — исступленно закричал Марьянинов, срываясь со стула. — Пусть ответит старик за обоих сынов!
— Дать баню! — злобно прошипел Савва и, сбычив голову, наотмашь ударил старика по лицу.
Андрей рванулся, но в этот миг что-то тяжелое обрушилось ему на затылок. Оглушенный, он навзничь повалился к ногам отца.
...Лениво шагает Рыжка по песчаной лесной дороге. Возчик, моревской солдат Никандр, беспрестанно поворачивается к Андрею и Попову, поправляет сползающий с них изодранный полог, которым он прикрыл их тела, когда проезжал мимо своей сторожки. Из Моревской выехали вечером, вот уж и ночь на исходе, а оба арестованных все еще не пришли в себя. Глядя на них, старик сокрушенно качает головой: «Ах, звери! Так измываться над людьми... Повесить хотели, да хорошо — казенный пакет пришел в волость: «Всех коммунистов доставить в Курган на допросы». Что-то с ними будет?». Тяжело вздыхает старик, оглядываясь на растянувшиеся по дороге подводы с другими арестованными.
На рассвете показался Курган. При въезде на городское шоссе телегу сильно встряхнуло, и Андрей очнулся. Никандр, сдерживая Рыжка на выбоинах, заговорил:
— У Саввы с твоим батькой, сам знаешь, старые счеты... Маслозавод-то раньше принадлежал Савве... Ох, и обсчитывал же он мужиков! За пуд цельного молока платил по девять гривен, а один месяц рассчитал по полтиннику... Сказывали, что Савва проиграл в карты купцу в Кургане три тысячи рублей, вот и решил, сукин сын, за счет сельчан дела поправить. Только мужики не согласились, сход собрали. Савва поломался, да и продал свой завод обществу. Стал завод, значит, артельным, а Егора Алексеевича мужики избрали своим доверенным. Вот Савва и таил злобу против твово батьки.
Андрей плохо усваивал смысл слов. Голос старика доносится все глуше и, наконец, обрывается совсем, словно проваливается.
...Целый день Андрей находился в полузабытье. К вечеру стал бредить, метаться в жару. Его мучила жажда, но дать ему воды было невозможно: челюсти свела судорога, губы были плотно сжаты. Не в силах больше смотреть на страдания Андрея Аргентовский порывисто кинулся к двери и что есть силы забарабанил руками. В ту же секунду рядом очутился Зайцев.
— Умей себя сдерживать! — строго сказал он.
— Ждать больше нельзя! Мы погубим Андрея...
— Да пойми же, горячая головушка: тут шумом ничего не добьешься! Нас обвинят в беспорядках и отправят в карцер.
В бессильной ярости Лавр отошел от двери, уселся около Андрея.
— Не надо отчаиваться, — продолжал убеждать Зайцев, — раз камера объявила голодовку, тут хочешь не хочешь, а администрации тюрьмы придется вмешаться. От завтрака и обеда мы отказались, и пожалуйста: нас лишили прогулки... Ручаюсь, что еще сегодня к нам прибудет сам начальник тюрьмы, черт бы его побрал. Т-с-с!
Зайцев прислонился к двери: в конце коридора раздался быстро приближающийся топот нескольких ног.
— К нам!.. Ну, друзья, не сдаваться!
Едва Зайцев отпрянул от двери, как она с шумом распахнулась. В камеру вошел часовой и, отступив в сторонку, замер на месте. За ним как-то боком вошел смотритель и подобострастно повернулся к двери. В ней показался странного вида человечек: маленький, почти карлик, на кривых рахитичных ножках; на кособокой фигуре с заметным брюшком мешковато топорщился суконный казенный костюм; на уродливо вытянутой, как гриб-поганец, голове торчала фуражка с квадратным лакированным козырьком.
— Фь-ю-и... — выдавил из себя человечек и осклабился, обнажив бескровные десны; надутые щеки, как проткнутые мячи, опали, лицо сморщилось, стало дряблым.
— Встать! Перед вами господин начальник тюрьмы! — взвизгнул смотритель.
Зайцев, а за ним и другие заключенные нехотя поднялись. Начальник тюрьмы еще больше нахохлился и сердито указал сухоньким пальцем в сторону Андрея.
— Поднять!..
Надзиратель угодливо подскочил к начальнику тюрьмы, зашептал что-то ему на ухо, перевязанное черной лентой. Начальник тюрьмы понимающе кивал головой.
— Ах, этот!.. А ну, проверим, не притворяется ли...
Оттопырив «заячью», раздвоенную губу, он засеменил в угол камеры, где на нижних нарах лежал Андрей. Наперерез ему шагнул Аргентовский, заслонил собой больного.
— Что... бунт?
Начальник тюрьмы гневно вскинул голову. Сверху на него насмешливо смотрел Лавр.
— Если заключенный тяжело болен, его обязаны положить в тюремный госпиталь, — спокойно сказал Аргентовский. — Вам это должно быть хорошо известно по собственному опыту.
— Это еще что за штучки? — воскликнул начальник тюрьмы, невольно отступая от Аргентовского.
— Вот именно штучки! — засмеялся Лавр. — Фокусы-мокусы... Отмычки, крапленые карты, короче — «малина»... Как говорится, был кошелек ваш, стал наш.
При этих словах Лавр перед самым носом опешившего начальника тюрьмы ловко манипулировал руками, поочередно изображая взлом замка, картежную игру и вспарывание кармана.
— Так, что ли, Петька-Рваное ухо? — спросил Лавр.
Начальник тюрьмы схватился за повязку, растерянно огляделся по сторонам. Аргентовский, не давая ему опомниться, продолжал:
— Вспомнили?.. Да, да, мы с вами уже однажды встречались! Я тот самый начальник милиции, который полгода назад арестовал вас за кражу. Вам, кажется, удалось тогда избежать наказания? Х-ха! Известный вор-рецидивист Петька-Рваное ухо в роли начальника тюрьмы! Это действительно фокус-мокус...
Начальник тюрьмы попятился и, смешно подпрыгивая, выбежал из камеры. Уже за дверью прозвучал его визгливый голос:
— Больного — в госпиталь!.. А этого — в карцер! Держать до особого распоряжения!
Сжав огромные кулачищи, Аргентовский направился к двери. Когда он проходил мимо надзирателя, тот втянул голову в плечи, словно защищаясь от удара. На пороге Лавр, подталкиваемый дулом винтовки часового, остановился, повернулся к камере:
— Друзья, не вешайте головы!



Категория: статья +из газеты +и журналов | Добавил: фабула (17.05.2012)
Просмотров: 718 | Рейтинг: 5.0/2
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Вход на сайт
Поиск
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Яндекс.Погода  Яндекс.Погода